Чего не могут ЭВМ


Эпистемологическое допущение - стр. 29


Очевидно, что для выделения релевантных признаков (из бесконечного множества признаков), а также для нахождения их интерпретации придется воспользоваться более широким контекстом. Но если программа в свою очередь должна обеспечить машине возможность идентифицировать более широкий контекст в терминах признаков, релевантных этому контексту (а только так может действовать вычислительная машина, оперирующая дискретными элементами), то программист либо должен постулировать, что некоторые признаки изначально релевантны и имеют одно и то же значение независимо от контекста (возможность, заранее исключаемая первоначальным обращением к контексту), либо вступить на путь бесконечного процесса сведения одних контекстов к другим. Существует, по-видимому, только один выход: вместо того чтобы проводить анализ, двигаясь вверх по дереву - восходя ко все более и более широким контекстам,- машина должна идти вниз, начиная с первоначального

184

контекста,- того самого, который Вейценбаум называет общей для всех нас культурой.

К счастью, что-то вроде этого первоначального контекста, кажется, действительно существует, однако, как мы увидим в дальнейшем, он оказывается таким же непрограммируемым, как и бесконечная редукция контекстов, во избежание которой он вводится. Как мы видели, для того чтобы определить, какие факты релевантны для распознавания, с какой ситуацией - "академической" или "шпионской" - мы имеем дело, а также для интерпретации этих фактов, мы должны перейти к более широкому контексту. Таким образом, лишь в более широком контексте нашего социального общения мы обычно принимаем во внимание, во что человек одет и что он делает, и пренебрегаем тем, сколько насекомых в воздухе или какую форму принимают облака ровно в полдень или минутой позже. И только этот более широкий контекст дает нам возможность определить, имеют ли эти факты обычное значение.

Более того, даже те факты, которые необходимы для распознавания характера соответствующей сети социальных связей, могут быть выделены только потому, что социальное общение представляет собой частный случай человеческой деятельности вообще - деятельности, в которую входит и работа в одиночку, и изучение примитивных племен. И наконец, сама человеческая деятельность является частью некоторой еще более широкой ситуации - назовем ее миром человеческой жизни - и в нее уже придется включить даже те ситуации, в которых ни один человек не принимает непосредственного участия. Но какие факты будут в достаточной степени релевантны при распознавании этой самой широкой ситуации? Имеет ли вообще смысл говорить о "распознавании" жизненного мира? Коль скоро мы люди, мы, по всей вероятности, просто считаем эту первоначальную ситуацию непосредственно данной. Говоря словами Л. Витгенштейна:

"Все, с чем мы должны считаться, еще, что нам дано, можно назвать формами жизни*".

Допустим, что это так. Тогда почему бы не выразить в точном виде существенные признаки человеческих форм жизни, исходя из них самих? Действительно, это решение в духе deus ex machina в течение двух тысячелетий было путеводной нитью философских размышлений; и не удивительно поэтому, что "искусственный интеллект" не может предложить никаких способов формализации человеческой жизни (из этого не следует, однако, что это может сделать обычный интеллект}. Что же нам в таком случае делать? Все, с чем мы так или иначе сталкиваемся на опыте, будь то конкретные объекты или отвлеченные идеи, отражает наши

* L.Wittgenstein. Philosophical Investigations, p. 226.

185

человеческие устремления. Вне конкретной заинтересованности, без наличия конкретного предмета исследования - всего того, что позволяет производить выбор и интерпретацию,- мы вновь оказываемся перед лицом бесконечности неосмысленных фактов, которой мы стремились избежать.




Начало  Назад  Вперед



Книжный магазин